|
Задача: Начать с ситуации
судебной реформы 1864 года и выйти на революцию 1917. Ключевая
ситуация - дело Веры Засулич (наиболее вызывающий теракт
после выстрела в Александра Второго). Выйти на то, что право
- это конструкция власти.
Общий ход:
1. Введение.
2. Разделение на группы "присяжных" (по 12 человек).
3. Доклад дела.
i. Общая ситуация. Канва событий.
ii. Переписка по участию в обвинении.
iii. Защитительная речь.
iv. Напутственная речь Кони.
4. Вердикты групп "присяжных".
5. Как это было на самом деле. Оправдание Веры Засулич.
Возможно текст о вердикте и самоубийстве студента.
6. Признание Кони об оправдании убийцы.
Короткий рассказ о судебной реформе 1863-64 гг.
Возможно сослаться на речь защитника Александрова ("
… день, который чтит вся Россия, - 17 апреля 1863 г., -
и розга перешла в область истории …").
Делу Засулич предшествовали следующие события:
6 декабря 1876 г. состоялась демонстрация молодежи на площади
у Казанского собора в Петербурге. В процессе демонстрации
был арестован и затем приговорен к каторжным работам студент
А.С.Боголюбов (Емельянов).
13 июля 1877 г. в дом предварительного заключения
в Петербурге, где в очень тяжелых условиях содержались подозреваемые
по "делу 133-х", приехал градоначальник Трепов.
Здесь находились люди, многие из которых уже отсидели за
решеткой по три-четыре года и были больны.
"Дело 133-х" рассматривалось в 1877-1878
гг. особым присутствием Правительствующего сената. Оно началось
в конце 1873 г. как дело о пропаганде и вскоре разрослось
в ряд искусственно связанных между собой дел, возникших
в 37 губерниях и в войске Донском. Это был самый крупный
политический процесс в царской России. Число арестованных
по "делу 133-х" превышало 4 тысячи.
Как только Трепов вошел во двор, ему на глаза
попались трое заключенных, в том числе и Боголюбов. Поровнявшись
с Треповым, они сняли шапки и поклонились. Обогнув здание,
Боголюбов с товарищами вновь встретился с Треповым, но второй
раз решил уже не здороваться. Однако Трепов закричал: "В
карцер! Шапку долой!" - и сделал движение, намереваясь
сбить с головы Боголюбова шапку. Студент отшатнулся, и от
резкого движения шапка свалилась с его головы. Большинство
видевших это решили, что Трепов ударил Боголюбова. Раздались
крики, стук в окна. Тогда Боголюбовnа прилюдно было приказано
сечь. Реакция заключенных была мгновенной. Начался тюремный
бунт. Из зарешеченных окон в Трепова стали бросать все,
что можно было бросить.
Весть о случившемся быстро облетела весь Петербург. Поползли
слухи, что Боголюбову дали не 25 розг, а секли до потери
сознания. Уже в разных местах разными людьми готовилось
покушение на Трепова.
Слухи об этом происшествии дошли и до Веры Засулич,
родившейся в дворянской семье, но, несмотря на это, являвшейся
активным деятелем революционного движения. На нее это произвело
впечатление не наказания, а надругательства, вызванного
какой-то личной злобой. Она ждала, не отзовется ли общество
хоть чем-нибудь, но все молчало, и в печати не появилось
больше ни слова. Ничто не мешало Трепову или кому-нибудь
другому опять и опять производить такие же расправы. Тогда,
не видя никаких других средств к этому делу, она решилась,
хоть и ценой своей гибели, доказать, что нельзя быть уверенным
в безнаказанности, так надругаясь над человеческой личностью.
Страшно поднять руку на человека, но Засулич решилась это
сделать.
24 января 1878 года, на приеме у градоначальника
она стреляла в него, но лишь ранила. Медики дали заключение:
выстрел был произведен в упор, рана принадлежит к разряду
тяжких. Фактически это был первый серьезный террористический
акт в России.
Последнюю неделю января 1878 года высший свет
Петербурга обсуждал покушение на Федора Федоровича Трепова.
Губернатор был плох, но вне опасности. Рассказывали, что
на слова участия государя, навестившего Трепова, старик
ответил: "Эта пуля, быть может, предназначалась вам,
ваше величество, и я счастлив, что принял ее за вас".
Такое заверение очень не понравилось государю, помнившему
выстрел Каракозова, и государь больше у Трепова не был и
вообще стал к нему заметно холодеть. Последнему обстоятельству,
возможно, способствовали слухи о чрезвычайном состоянии,
которое должно будет остаться после раненого градоначальника.
Рассказывали, что, когда государь поручил одному из своих
министров успокоить пострадавшего обещанием обеспечить его
семью, министр, в свою очередь, успокоил государя заверением,
что градоначальник давно сам себя обеспечил и имеет весьма
крупное состояние. Государь нахмурился и больше ничего не
сказал.
Следствие по делу велось очень быстро, и к концу
февраля 1878 года было закончено. Председатель Петербургского
окружного суда Анатолий Федорович Кони получил от министра
юстиции распоряжение назначить дело к рассмотрению на 31
марта с участием присяжных заседателей.
Слушание в суде дела Веры Засулич состоялось
31 марта 1878 года в Петербурге. Председатель суда - знаменитый
адвокат Кони, медицинский эксперт - Склифосовский, среди
прессы - Достоевский.
Не было никаких сомнений в факте покушения. Сама
Засулич открыто его признавала. И здесь то, Пален, совершил
свой, возможно, самый серьезный просчет. Поскольку противоправное
деяние было на лицо, он решился передать дело в суд присяжных,
полагая, что тот, как и обещали когда-то реформаторы, поможет
раскрыть всем глаза на истинную сущность революционеров.
Поэтому он оформил дело не как политический процесс, а как
обычное судебное слушание о попытке умышленного убийства,
и не включил в обвинительную базу доказательства революционных
связей Засулич.
Был определен состав суда. В состав присяжных
вошли 9 чиновников, 1 дворянин, 1 купец, 1 свободный художник.
Старшиной присяжных был выбран надворный советник Лохов.
Обвинителем назначили товарища прокурора Петербургского
окружного суда Кессель. При это двое прокуроров отказались
поддерживать обвинение.
Из письма С.А. Андреевского И.Г. Щегловитову
от 14 сентября 1914 г. (И. Г. Щегловитов - министр юстиции
в 1906-1915 гг.).
Бесконечно взволнованный, я пошел к Лопухину… Он встретил
меня с "распростертыми объятиями" и сказал:
- Когда я настаивал на передаче дела Засулич в суд присяжных,
я имел в виду именно вас. Я часто слушал ваши речи и увлекался.
Вы один сумеете своею искренностью спасти обвинение...
- Но, Александр Алексеевич, ведь ваше обращение ко мне -
величайшее недоразумение! Конечно, Вера Засулич совершила
преступление, и если вы, как мой начальник, предписали мне
обвинять ее, то я не имел бы права ослушаться. Поэтому я
прежде всего желал бы знать; беседуем ли мы с вами формально
или по-человечески?
- Да что вы! Что вы! Конечно, тут нет никаких формальностей,
и вы можете говорить вполне откровенно.
- Тогда я вам скажу, что обвинять Веру Засулич я ни в коем
случае не стану, и прежде всего потому, что кто бы ни обвинял
ее, - присяжные ее оправдают.
- Каким образом? Почему?..
- Потому, что Трепов совершил возмутительное превышение
власти. Он выпорол "политического" Боголюбова
во дворе тюрьмы и заставил всех арестантов из своих окон
смотреть на эту порку... И все мы, представители юстиции,
прекрасно знаем, что Трепову за это ничего не будет. Поймут
это и присяжные. Так вот, они и подумают, каждый про себя:
"Значит, при нынешних порядках, и нас можно пороть
безнаказанно, если кому вздумается? Нет! Молодец Вера Засулич!
Спасибо ей!" И они ее всегда оправдают.
- Бог знает, что вы говорите!..
- Александр Алексеевич! Мне кажется, вы не чувствуете важности
момента. Ведь мы присутствуем при начале иной революции.
Уже не против монарха, а против правительства. И в обвинители
Веры Засулич следовало бы достать какого-нибудь дореформенного
чиновника, преданного далекой старине, который был бы готов
за нее "костьми лечь", который бы сказал присяжным:
"Господа присяжные! Нам дела нет до побуждений госпожи
Засулич. Помните только одно, что она посягнула на наши
святыни. Она стреляла в генерал-адъютанта, носящего на своих
плечах вензеля государя, - всегда имеющего к царю свободный
доступ... Кто любит государственный порядок, тот не пожелает
даже вникать в объяснения подсудимой. Можно, пожалуй, смягчить
ее ответственность, но оправдать ее - никогда!".
- Какая великолепная речь! Произнесите же ее!
- Нет, Александр Алексеевич, мы совсем не понимаем друг
друга. И верьте мне, что никакая речь не поможет.
Лопухин пожал плечами и сказал: "Ну, что же делать!
Придется обратиться к товарищу прокурора Кесселю"...
Засулич была оправдана с таким треском и ревом, каких никогда
не знали ни ранее, ни позднее стены судебного зала. Приговору
аплодировали даже сановники (ныне уже умершие), стоявшие
в местах за креслами судей...
Когда, после заседания, мы с Жуковским уселись на "имперьяле
конки" и поехали домой, он мне спокойно сказал: "Ну,
брат, теперь нас с тобой прогонят со службы. Найдут, что
если бы ты или я обвиняли, этого бы не случилось".
Его пророчество сбылось очень скоро. Моя семья во время
процесса находилась в деревне у родственников. И в самый
день моего отъезда туда я получил от возвратившегося в Петербург
прокурора суда Сабурова извещение, что министр юстиции требует
от меня и Жуковского объяснений, почему мы отказались обвинять
Веру Засулич?..
Жуковский был переведен товарищем прокурора в Пензу, а я
- уволен от должности.
Осенью мы оба были приняты в адвокатуру"
Засулич заявила, что избирает своим защитником
присяжного поверенного Петра Акимовича Александрова (1838
- 1893 гг.).
Александров решил использовать свое право на
отвод присяжных. Из явившихся 29 присяжных защитник имел
право отвести шестерых. Столько же мог отвести и обвинитель,
но он отказался от своего права и тем самым облегчил положение
защитника. По закону теперь защитник мог отвести и еще шестерых
присяжных, не отведенных обвинителем. В результате осталось
18 присяжных заседателей.
Ровно в 11 часов утра 31 марта 1878 г. открылось
заседание Петербургского окружного суда. Деяние Засулич
было квалифицировано по статьям 9 и 1454 Уложения о наказаниях,
что предусматривало лишение всех прав состояния и ссылку
в каторжные работы на срок от 15 до 20 лет. В обвинительном
акте не было даже намека на политический характер дела,
и тем не менее кара за содеянное предложена была весьма
жестокая.
Речь защитника Александрова явилась крупным событием
общественной жизни. Ни до этого, ни после он никогда не
произносил таких блестящих и потрясающих речей. Его речь
была опубликована во всех газетах и даже переводилась на
иностранные языки.
Господа присяжные заседатели!
Я выслушал благородную, сдержанную речь товарища прокурора,
и со многим из того, что сказано им, я совершенно согласен;
мы расходимся лишь в весьма немногом, но, тем не менее,
задача моя после речи господина прокурора не оказалась облегченной.
Не в фактах настоящего дела, не в сложности их лежит его
трудность; дело это просто по своим обстоятельствам, до
того просто, что если ограничиться одним только событием
24 января, тогда почти и рассуждать не придется. Кто станет
отрицать, что самоуправное убийство есть преступление; кто
будет отрицать то, что утверждает подсудимая, что тяжело
поднимать руку для самоуправной расправы?
Все это истины, против которых нельзя спорить, но дело в
том, что событие 24 января не может быть рассматриваемо
отдельно от другого случая: оно так связуется, так переплетается
с фактом совершившегося в доме предварительного заключения
13 июля, что если непонятным будет смысл покушения, произведенного
В. Засулич на жизнь генерал-адъютанта Трепова, то его можно
уяснить, только сопоставляя это покушение с теми мотивами,
начало которых положено было происшествием в доме предварительного
заключения. В самом сопоставлении, собственно говоря, не
было бы ничего трудного; очень нередко разбирается не только
такое преступление, но и тот факт, который дал мотив этому
преступлению. Но в настоящем деле эта связь до некоторой
степени усложняется, и разъяснение ее затрудняется. В самом
деле, нет сомнения, что распоряжение генерал-адъютанта Трепова
было должностное распоряжение.
Но должностное лицо мы теперь не судим, и генерал-адъютант
Трепов является здесь в настоящее время не в качестве подсудимого
должностного лица, а в качестве свидетеля, лица, потерпевшего
от преступления; кроме того, чувство приличия, которое мы
не решились бы преступить в защите нашей и которое не может
не внушить нам известной сдержанности относительно генерал-адъютанта
Трепова как лица, потерпевшего от преступления, я очень
хорошо понимаю, что не могу касаться действий должностного
лица и обсуждать их так, как они обсуждаются, когда это
должностное лицо предстоит в качестве подсудимого. Но из
того затруднительного положения, в котором находится защита
в этом деле, можно, мне кажется, выйти следующим образом.
Всякое должностное, начальствующее лицо представляется мне
в виде двуликого Януса, поставленного в храме, на горе;
одна сторона этого Януса обращена к закону, к начальству,
к суду; она ими освещается и обсуждается; обсуждение здесь
полное, веское, правдивое; другая сторона обращена к нам,
простым смертным, стоящим в притворе храма, под горой. На
эту сторону мы смотрим, и она бывает не всегда одинаково
освещена для нас. Мы к ней подходим иногда только с простым
фонарем, с грошовой свечкой, с тусклой лампой, многое для
нас темно, многое наводит нас на такие суждения, которые
не согласуются со взглядами начальства, суда на те же действия
должностного лица. Но мы живем в этих, может быть, иногда
и ошибочных понятиях, на основании их мы питаем те или другие
чувства к должностному лицу, порицаем его или славословим
его, любим или остаемся к нему равнодушны, радуемся, если
находим распоряжения вполне справедливыми.
Когда действия должностного лица становятся мотивом для
наших действий, за которые мы судимся и должны ответствовать,
тогда важно иметь в виду не только то, правильны или неправильны
действия должностного лица с точки зрения закона, а как
мы сами смотрели на них. Не суждения закона о должностном
действии, а наши воззрения на него должны быть приняты как
обстоятельства, обусловливающие степень нашей ответственности.
Пусть эти воззрения будут и неправильны, - они ведь имеют
значение не для суда над должностным лицом, а для суда над
нашими поступками, соображенными с теми или другими руководившими
нами понятиями.
Чтобы вполне судить о мотиве наших поступков, надо знать,
как эти мотивы отразились в наших понятиях. Таким образом,
в моем суждении о событии 13 июля не будет обсуждения действий
должностного лица, а только разъяснение того, как отразилось
это событие на уме и убеждениях Веры Засулич. Оставаясь
в этих пределах, я, полагаю, не буду судьею действий должностного
лица и затем надеюсь, что в этих пределах мне будет дана
необходимая законная свобода слова и вместе с тем будет
оказано снисхождение, если я с некоторой подробностью остановлюсь
на таких обстоятельствах, которые с первого взгляда могут
и не казаться прямо относящимися к делу. Являясь защитником
В. Засулич, по ее собственному избранию, выслушав от нее,
в моих беседах с нею, многое, что она находила нужным передать
мне, я невольно впадаю в опасение не быть полным выразителем
ее мнения и упустить что-либо, что, по взгляду самой подсудимой,
может иметь значение для ее дела.
Я мог бы теперь начать прямо со случая 13 июля, но нужно
прежде исследовать почву, которая обусловила связь между
13 июля и 24 января. Эта связь лежит во всем прошедшем,
во всей жизни В. Засулич. Рассмотреть эту жизнь весьма поучительно;
поучительно рассмотреть ее не только для интересов настоящего
дела, не только для того, чтобы определить, в какой степени
виновна В. Засулич, но ее прошедшее поучительно и для извлечения
из него других материалов, нужных и полезных для разрешения
таких вопросов, которые выходят из пределов суда: для изучения
той почвы, которая у нас нередко производит преступление
и преступников. Вам сообщены уже о В. Засулич некоторые
биографические данные; они не длинны, и мне придется остановиться
только на некоторых из них.
Вы помните, что с семнадцати лет, по окончании образования
в одном из московских пансионов, после того как она выдержала
с отличием экзамен на звание домашней учительницы, Засулич
вернулась в дом своей матери. Старуха-мать ее живет в Петербурге.
В небольшой сравнительно промежуток времени семнадцатилетняя
девушка имела случай познакомиться с Нечаевым и его сестрой.
Познакомилась она с ней совершенно случайно, в учительской
школе, куда она ходила изучать звуковой метод преподавания
грамоты. Кто такой был Нечаев, какие его замыслы, она не
знала, да тогда еще и никто не знал его в России; он считался
простым студентом, который играл некоторую роль в студенческих
волнениях, не представлявших ничего политического.
По просьбе Нечаева В. Засулич согласилась оказать ему некоторую,
весьма обыкновенную услугу. Она раза три или четыре принимала
от него письма и передавала их по адресу, ничего, конечно,
не зная о содержании самих писем. Впоследствии оказалось,
что Нечаев - государственный преступник, и ее совершенно
случайные отношения к Нечаеву послужили основанием к привлечению
ее в качестве подозреваемой в государственном преступлении
по известному нечаевскому делу. Вы помните из рассказа В.
Засулич, что двух лет тюремного заключения стоило ей это
подозрение. Год она просидела в Литовском замке и год в
Петропавловской крепости. Это были восемнадцатый и девятнадцатый
годы ее юности.
Годы юности - по справедливости - считаются лучшими годами
в жизни человека; воспоминания о них, впечатления этих лет
остаются на всю жизнь. Недавний ребенок готовится стать
созревшим человеком. Жизнь представляется пока издали ясной,
розовой, обольстительной стороной без мрачных теней, без
темных пятен. Много переживает юноша в эти короткие годы,
и пережитое кладет след на всю жизнь. Для мужчины это пора
высшего образования; здесь пробуждаются первые прочные симпатии;
здесь завязываются товарищеские связи; отсюда выносятся
навсегда любовь к месту своего образования, к своей alma
mater. Для девицы годы юности представляют пору расцвета,
полного развития; перестав быть дитятею, свободная еще от
обязанностей жены и матери, девица живет полною радостью,
полным сердцем. То - пора первой любви, беззаботности, веселых
надежд, незабываемых радостей, пора дружбы; то - пора всего
того дорогого, неуловимо-мимолетного, к чему потом любят
обращаться воспоминаниями зрелая мать и старая бабушка.
Легко вообразить, как провела Засулич эти лучшие годы своей
жизни, в каких забавах, в каких радостях провела она это
дорогое время, какие розовые мечты волновали ее в стенах
Литовского замка и казематах Петропавловской крепости. Полное
отчуждение от всего, что за тюремной стеной. Два года она
не видела ни матери, ни родных, ни знакомых. Изредка только
через тюремное начальство доходила весть от них, что все,
мол, слава богу, здоровы. Ни работы, ни занятий. Кое-когда
только книга, прошедшая через тюремную цензуру. Возможность
сделать несколько шагов по комнате и полная невозможность
увидеть что-либо через тюремное окно. Отсутствие воздуха,
редкие прогулки, дурной сон, плохое питание. Человеческий
образ видится только в тюремном стороже, приносящем обед,
да в часовом, заглядывающем, время от времени, в дверное
окно, чтобы узнать, что делает арестант. Звук отворяемых
и затворяемых замков, бряцание ружей сменяющихся часовых,
мерные шаги караула да уныло-музыкальный звон часов Петропавловского
шпица. Вместо дружбы, любви, человеческого общения - одно
сознание, что справа и слева, за стеной, такие же товарищи
по несчастью, такие же жертвы несчастной доли.
В эти годы зарождающихся симпатий Засулич действительно
создала и закрепила в душе своей навеки одну симпатию -
беззаветную любовь ко всякому, кто, подобно ей, принужден
влачить несчастную жизнь подозреваемого в политическом преступлении.
Политический арестант, кто бы он ни был, стал ей дорогим
другом, товарищем юности, товарищем по воспитанию. Тюрьма
была для нее alma mater, которая закрепила эту дружбу, это
товарищество. Два года кончились. Засулич отпустили, не
найдя даже никакого основания предать ее суду. Ей сказали:
"Иди", - и даже не прибавили: "И более не
согрешай", - потому что прегрешений не нашлось, и до
того не находилось их, что в продолжение двух лет она всего
только два раза была спрошена, и одно время серьезно думала,
в продолжение многих месяцев, что она совершенно забыта:
"Иди". Куда же идти?
По счастию, у нее есть куда идти - у нее здесь в Петербурге,
старуха-мать, которая с радостью встретит дочь. Мать и дочь
были обрадованы свиданием; казалось, два тяжких года исчезли
из памяти. Засулич была еще молода - ей был всего двадцать
первый год. Мать утешала ее, говорила: "Поправишься,
Верочка, теперь все пройдет, все кончилось благополучно".
Действительно, казалось, страдания излечатся, молодая жизнь
одолеет, и не останется следов тяжелых лет заключения.
Была весна, пошли мечты о летней дачной жизни, которая могла
казаться земным раем после тюремной жизни; прошло десять
дней полных розовых мечтаний. Вдруг поздний звонок. Не друг
ли запоздалый? Оказывается - не друг, но и не враг, а местный
надзиратель. Объясняет он Засулич, что приказано ее отправить
в пересыльную тюрьму. "Как в тюрьму? Вероятно, это
недоразумение, я не привлечена к нечаевскому делу, не предана
суду, обо мне дело прекращено судебною палатою и Правительствующим
Сенатом". - "Не могу знать, - отвечает надзиратель,
- пожалуйте, я от начальства имею предписание взять вас".
Мать принуждена отпустить дочь. Дала ей кое-что: легкое
платье, бурнус, говорит: "Завтра мы тебя навестим,
мы пойдем к прокурору, этот арест - очевидное недоразумение,
дело объяснится и ты будешь освобождена". Проходят
пять дней, В. Засулич сидит в пересыльной тюрьме с полной
уверенностью скорого освобождения. Возможно ли, чтобы после
того как дело было прекращено судебною властью, не нашедшей
никакого основания в чем бы то ни было обвинять Засулич,
она, едва двадцатилетняя девица, живущая у матери, могла
быть выслана, и выслана только что освобожденная, после
двухлетнего тюремного заключения.
В пересыльной тюрьме навещают ее мать, сестра; ей приносят
конфеты, книжки; никто не воображает, чтобы она могла быть
выслана, и никто не озабочен приготовлениями к предстоящей
высылке.
На пятый день задержания ей говорят: "Пожалуйте, вас
сейчас отправляют в город Крестцы". - "Как отправляют?
Да у меня нет ничего для дороги. Подождите, по крайней мере,
дайте мне возможность дать знать родственникам, предупредить
их. Я уверена, что тут какое-нибудь недоразумение. Окажите
мне снисхождение, подождите, отложите мою отправку хоть
на день, на два, я дам знать родным". - "Нельзя,
- говорят, - не можем по закону, требуют вас немедленно
отправить".
Рассуждать было нечего. Засулич понимала, что надо покориться
закону, не знала только, о каком законе тут речь. Поехала
она в одном платье, в легком бурнусе; пока ехала по железной
дороге, было сносно, потом поехала на почтовых, в кибитке,
между двух жандармов. Был апрель месяц, стало в легком бурнусе
невыносимо холодно: жандарм снял свою шинель и одел барышню.
Привезли ее в Крестцы. В Крестцах сдали ее исправнику, исправник
выдал квитанцию в принятии клади и говорит Засулич: "Идите,
я вас не держу, вы не арестованы. Идите и по субботам являйтесь
в полицейское управление, так как вы состоите у нас под
надзором".
Рассматривает Засулич свои ресурсы, с которыми ей приходится
начать новую жизнь в неизвестном городе. У нее оказывается
рубль денег, французская книжка, да коробка шоколадных конфет.
Нашелся добрый человек, дьячок, который поместил ее в своем
семействе. Найти занятие в Крестцах ей не представилось
возможности тем более, что нельзя было скрыть, что она -
высланная административным порядком. Я не буду затем повторять
другие подробности, которые рассказала сама В. Засулич.
Из Крестцов ей пришлось ехать в Тверь, в Солигалич, в Харьков.
Таким образом началась ее бродячая жизнь, - жизнь женщины,
находящейся под надзором полиции. У нее делали обыски, призывали
для разных опросов, подвергали иногда задержкам не в виде
арестов и, наконец, о ней совсем забыли.
Когда от нее перестали требовать, чтобы она еженедельно
являлась на просмотр к местным полицейским властям, тогда
ей улыбнулась возможность контрабандой поехать в Петербург
и затем с детьми своей сестры отправиться в Пензенскую губернию.
Здесь она летом 1877 года прочитывает в первый раз в газете
"Голос" известие о наказании Боголюбова.
Да позволено мне будет, прежде чем перейти к этому известию,
сделать еще маленькую экскурсию в область розги.
Я не имею намерения, господа присяжные заседатели, представлять
вашему вниманию историю розги, - это завело бы меня в область
слишком отдаленную, к весьма далеким страницам нашей истории,
ибо история русской розги весьма продолжительна. Нет, не
историю розги хочу я повествовать перед вами, я хочу привести
лишь несколько воспоминаний о последних днях ее жизни.
Вера Ивановна Засулич принадлежит к молодому поколению.
Она стала себя помнить тогда уже, когда наступили новые
порядки, когда розги отошли в область преданий. Но мы, люди
предшествовавшего поколения, мы еще помним то полное господство
розг, которое существовало до 17 апреля 1863 г. Розга царила
везде: в школе, на мирском сходе, она была непременной принадлежностью
на конюшне помещика, потом в казармах, в полицейском управлении...
Существовало сказание - апокрифического, впрочем, свойства,
- что где-то русская розга была приведена в союз с английским
механизмом, и русское сечение совершалось по всем правилам
самой утонченной европейской вежливости. Впрочем, достоверность
этого сказания никто не подтверждал собственным опытом.
В книгах наших уголовных, гражданских и военных законов
розга испещряла все страницы. Она составляла какой-то легкий
мелодический перезвон в общем громогласном гуле плети, кнута
и шпицрутенов.
Но наступил великий день, который чтит вся Россия, - 17
апреля 1863 г., - и розга перешла в область истории. Розга,
правда, не совсем, но все другие телесные наказания миновали
совершенно. Розга не была совершенно уничтожена, но крайне
ограничена. В то время было много опасений за полное уничтожение
розги, опасений, которых не разделяло правительство, но
которые волновали некоторых представителей интеллигенции.
Им казалось вдруг как-то неудобным и опасным оставить без
розг Россию, которая так долго вела свою историю рядом с
розгой, - Россию, которая, по их глубокому убеждению, сложилась
в обширную державу и достигла своего величия едва ли не
благодаря розгам. Как, казалось, вдруг остаться без этого
цемента, связующего общественные устои? Как будто в утешение
этих мыслителей розга осталась в очень ограниченных размерах
и утратила свою публичность.
По каким соображениям решились сохранить ее, я не знаю,
но думаю, что она осталась как бы в виде сувенира после
умершего или удалившегося навсегда лица. Такие сувениры
обыкновенно приобретаются и сохраняются в малых размерах.
Тут не нужно целого шиньона, достаточно одного локона; сувенир
обыкновенно не выставляется наружу, а хранится в тайнике
медальона, в дальнем ящике. Такие сувениры не переживают
более одного поколения.
Когда в исторической жизни народа нарождается какое-либо
преобразование, которое способно поднять дух народа, возвысить
его человеческое достоинство, тогда подобное преобразование
прививается и приносит свои плоды. Таким образом, и отмена
телесного наказания оказала громадное влияние на поднятие
в русском народе чувства человеческого достоинства. Теперь
стал позорен тот солдат, который довел себя до наказания
розгами; теперь смешон и считается бесчестным тот крестьянин,
который допустит себя наказать розгами.
Вот в эту-то пору, через пятнадцать лет после отмены розг,
которые, впрочем, давно уже были отменены для лиц привилегированного
сословия, над политическим осужденным арестантом было совершено
позорное сечение. Обстоятельство это не могло укрыться от
внимания общества: о нем заговорили в Петербурге, о нем
вскоре появляются газетные известия. И вот эти-то газетные
известия дали первый толчок мыслям В. Засулич. Короткое
газетное известие о наказании Боголюбова розгами не могло
не произвести на Засулич подавляющего впечатления. Оно производило
такое впечатление на всякого, кому знакомо чувство чести
и человеческого достоинства.
Человек, по своему рождению, воспитанию и образованию чуждый
розги; человек, глубоко чувствующий и понимающий все ее
позорное и унизительное значение; человек, который по своему
образу мыслей, по своим убеждениям и чувствам не мог без
сердечного содрогания видеть и слышать исполнение позорной
экзекуции над другими, - этот человек сам должен был перенести
на собственной коже всеподавляющее действие унизительного
наказания. Какое, думала Засулич, мучительное истязание,
какое презрительное поругание над всем, что составляет самое
существенное достояние развитого человека, и не только развитого,
но и всякого, кому не чуждо чувство чести и человеческого
достоинства.
Не с точки зрения формальностей закона могла обсуждать В.
Засулич наказание, произведенное над Боголюбовым, но и для
нее не могло быть ясным из самых газетных известий, что
Боголюбов, хотя и был осужден в каторжные работы, но еще
не поступил в разряд ссыльно-каторжных, что над ним не было
еще исполнено все то, что, по фикции закона, отнимает от
человека честь, разрывает всякую связь его с прошедшим и
низводит его на положение лишенного всех прав. Боголюбов
содержался еще в доме предварительного заключения, он жил
среди прежней о6становки, среди людей, которые напоминали
ему его прежнее положение.
Нет, не с формальной точки зрения обсуждала В. Засулич наказание
Боголюбова; была другая точка зрения, менее специальная,
более сердечная, более человеческая, которая никак не позволяла
примириться с разумностью и справедливостью произведенного
над Боголюбовым наказания. Боголюбов был осужден за государственное
преступление. Он принадлежал к группе молодых, очень молодых
людей, судившихся за преступную манифестацию на площади
Казанского собора. Весь Петербург знает об этой манифестации,
и все с сожалением отнеслись тогда к этим молодым людям,
так опрометчиво заявившим себя политическими преступниками,
к этим так непроизводительно погубленным молодым силам.
Суд строго отнесся к судимому деянию. Покушение явилось
в глазах суда весьма опасным посягательством на государственный
порядок, и закон был применен с подобающей строгостью. Но
строгость приговора за преступление не исключала возможность
видеть, что покушение молодых людей было прискорбным заблуждением
и не имело в своем основании таких расчетов, своекорыстных
побуждений, преступных намерений, что, напротив, в основании
его лежало доброе увлечение, с которым не совладал молодой
разум, живой характер, и дало им направиться на ложный путь,
приведший к прискорбным последствиям.
Характерные особенности нравственной стороны государственных
преступлений не могут не обращать на себя внимания. Физиономия
государственных преступлений нередко весьма изменчива. То,
что вчера считалось государственным преступлением, сегодня
или завтра становится высокочтимым подвигом гражданской
доблести. Государственное преступление нередко - только
разновременно высказанное учение преждевременного преобразования,
проповедь того, что еще недостаточно созрело и для чего
еще не наступило время.
Все это, несмотря на тяжкую кару закона, постигающую государственного
преступника, не позволяет видеть в нем презренного, отвергнутого
члена общества, не позволяет заглушить симпатий ко всему
тому высокому, честному, доброму, разумному, что остается
в нем вне сферы его преступного деяния. Мы, в настоящее
славное царствование, тогда еще с восторгом юности, приветствовали
старцев, возвращенных монаршим милосердием из снегов Сибири,
этих государственных преступников, явившихся энергическими
деятелями по различным отраслям великих преобразований,
тех преобразований, несвоевременная мечта о которых стоила
им годов каторги.
Боголюбов судебным приговором был лишен всех прав состояния
и присужден к каторге. Лишение всех прав и каторга - одно
из самых тяжелых наказаний нашего законодательства. Лишение
всех прав и каторга одинаково могут постигнуть самые разнообразные
тяжкие преступления, несмотря на все различие их нравственной
подкладки. В этом еще нет ничего несправедливого. Наказание,
насколько оно касается сферы права, изменения общественного
положения, лишения свободы, принудительных работ, может,
без особенно вопиющей неравномерности постигать преступника
самого разнообразного характера. Разбойник, поджигатель,
распространитель ереси, наконец, государственный преступник
могут быть без явной несправедливости уравнены постигающим
их наказанием.
Но есть сфера, которая не поддается праву, куда бессилен
проникнуть нивелирующий закон, где всякая законная уравнительность
была бы величайшей несправедливостью. Я разумею сферу умственного
и нравственного развития, сферу убеждений, чувствований,
вкусов, сферу всего того, что составляет умственное и нравственное
достояние человека.
Высокоразвитый, полный честных нравственных принципов государственный
преступник и безнравственный, презренный разбойник или вор
могут одинаково, стена об стену, тянуть долгие годы заключения,
могут одинаково нести тяжкий труд рудниковых работ, но никакой
закон, никакое положение, созданное для них наказанием,
не в состоянии уравнять их во всем том, что составляет умственную
и нравственную сферу человека. Что, потому, для одного составляет
ничтожное лишение, легкое взыскание, то для другого может
составить тяжелую нравственную пытку, невыносимое, бесчеловечное
истязание. Закон карающий может отнять внешнюю честь, все
внешние отличия, с ней сопряженные, но истребить в человеке
чувство моральной чести, нравственного достоинства судебным
приговором, изменить нравственное содержание человека, лишить
его всего того, что составляет неотъемлемое достояние его
развития, никакой закон не может. И если закон не может
предусмотреть все нравственные, индивидуальные различия
преступника, которые обусловливаются их прошедшим, то является
на помощь общая, присущая человеку, нравственная справедливость,
которая должна подсказать, что применимо к одному и что
было бы высшею несправедливостью в применении к другому.
Если с этой точки зрения общей справедливости смотреть на
наказание, примененное к Боголюбову, то понятным станет
то возбуждающее, тяжелое чувство негодования, которое овладело
всяким неспособным безучастно относиться к нравственному
истязанию над ближним.
С чувством глубокого, непримиримого оскорбления за нравственное
достоинство человека отнеслась Засулич к известию о позорном
наказании Боголюбова.
Что был для нее Боголюбов? Он не был для нее родственником,
другом, он не был ее знакомым, она никогда не видала и не
знала его. Но разве для того, чтобы возмутиться видом нравственно
раздавленного человека, чтобы прийти в негодование от позорного
глумления над беззащитным, нужно быть сестрой, женой, любовницей?
Для Засулич Боголюбов был политический арестант, и в этом
слове было для нее все: политический арестант не был для
Засулич отвлеченное представление, вычитываемое из книг,
знакомое по слухам, по судебным процессам, - представление,
возбуждающее в честной душе чувство сожаления, сострадания,
сердечной симпатии. Политический арестант был для Засулич
- она сама, ее горькое прошедшее, ее собственная история
- история безвозвратно погубленных лет, лучших и дорогих
в жизни каждого человека, которого не постигает тяжкая доля,
перенесенная Засулич. Политический арестант был для Засулич
- горькое воспоминание ее собственных страданий, ее тяжкого
нервного возбуждения, постоянной тревоги, томительной неизвестности,
вечной думы над вопросами: Что я сделала? Что будет со мной?
Когда же наступит конец? Политический арестант был ее собственное
сердце, и всякое грубое прикосновение к этому сердцу болезненно
отзывалось на ее возбужденной натуре.
В провинциальной глуши газетное известие действовало на
Засулич еще сильнее, чем оно могло бы действовать здесь,
в столице. Там она была одна. Ей не с кем было разделить
свои сомнения, ей не от кого было услышать слово участия
по занимавшему ее вопросу. Нет, думала Засулич, вероятно,
известие неверно, по меньшей мере оно преувеличено. Неужели
теперь, и именно теперь, думала она, возможно такое явление?
Неужели 20 лет прогресса, смягчение нравов, человеколюбивое
отношение к арестованному, улучшение судебных и тюремных
порядков, ограничение личного произвола, неужели 20 лет
поднятия личности и достоинства человека вычеркнуты и забыты
бесследно? Неужели к тяжкому приговору, постигшему Боголюбова,
можно было прибавлять еще более тяжкое презрение к его человеческой
личности, забвение в нем всего прошлого, всего, что дали
ему воспитание и развитие? Неужели нужно было еще наложить
несмываемый позор на эту, положим, преступную, но во всяком
случае не презренную личность?
Нет ничего удивительного, продолжала думать Засулич, что
Боголюбов в состоянии нервного возбуждения, столь понятного
в одиночно- заключенном арестанте, мог, не владея собой,
позволить себе то или другое нарушение тюремных правил,
но на случай таких нарушении, если и признавать их вменяемыми
человеку в исключительном состоянии его духа, существуют
у тюремного начальства другие меры, ничего общего не имеющие
с наказанием розгами. Да и какой же поступок приписывает
Боголюбову газетное известие? Неснятие шапки при вторичной
встрече с почетным посетителем. Нет, это невероятно, успокаивалась
Засулич; подождем, будет опровержение, будет разъяснение
происшествия; по всей вероятности, оно окажется не таким,
как представлено.
Но не было ни разъяснений, ни опровержений, ни гласа, ни
послушания. Тишина молчания не располагала к тишине взволнованных
чувств. И снова возникал в женской экзальтированной голове
образ Боголюбова, подвергнутого позорному наказанию, и распаленное
воображение старалось угадать, перечувствовать все то, что
мог перечувствовать несчастный. Рисовалась возмущающая душу
картина, но то была еще только картина собственного воображения,
не проверенная никакими данными, не пополненная слухами,
рассказами очевидцев, свидетелей наказания; скоро явилось
и то и другое.
В сентябре Засулич была в Петербурге; здесь уже она могла
проверить занимавшее ее мысль происшествие по рассказам
очевидцев или лиц, слышавших непосредственно от очевидцев.
Рассказы по содержанию своему не способны были усмирить
возмущенное чувство. Газетное известие оказывалось непреувеличенным;
напротив, оно дополнялось такими подробностями, которые
заставляли содрогаться, которые приводили в негодование.
Рассказывалось и подтверждалось, что Боголюбов не имел намерения
оказать неуважение, неповиновение, что естественное уклонение
от внушения, которое ему угрожало, что попытка сбить с Боголюбова
шапку вызвала крики со стороны смотревших на происшествие
арестантов независимо от какого-либо возмущения их к тому
Боголюбовым. Рассказывались дальние возмутительные подробности
приготовления и исполнения наказания.
Во двор, на который из окон камер неслись крики арестантов,
взволнованных происшествием с Боголюбовым, является смотритель
тюрьмы и, чтобы "успокоить" волнение, возвещает
о предстоящем наказании Боголюбова розгами, не успокоив
никого этим в действительности, но, несомненно, доказав,
что он, смотритель, обладает и практическим тактом и пониманием
человеческого сердца. Перед окнами женских арестантских
камер, в виду испуганных чем-то необычайным происходящим
в тюрьме женщин, вяжутся пуки розог, как будто бы драть
предстояло целую роту; разминаются руки, делаются репетиции
предстоящей экзекуции, и в конце концов нервное волнение
арестантов возбуждается до такой степени, что ликторы считают
нужным убраться в сарай и оттуда выносят пуки розог уже
спрятанными под шинелями.
Теперь, по отрывочным рассказам, по догадкам, по намекам
нетрудно было вообразить и настоящую картину экзекуции.
Восставала эта бледная, испуганная фигура Боголюбова, не
ведающая, что он сделал, что с ним хотят творить; восставал
в мыслях болезненный его образ. Вот он, приведенный на место
экзекуции и пораженный известием о том позоре, который ему
готовится; вот он, полный негодования и думающий, что эта
сила негодования даст ему силы Самсона, чтоб устоять в борьбе
с массой ликторов, исполнителей наказания; вот он, падающий
под массой пудов человеческих тел, насевших ему на плечи,
распростертый на полу, позорно обнаженный несколькими парами
рук, как железом, прикованный, лишенный всякой возможности
сопротивляться, и над всей этой картиной мерный свист березовых
прутьев, да также мерное счисление ударов благородным распорядителем
экзекуции. Все замерло в тревожном ожидании стона; этот
стон раздался, - то не был стон физической боли - не на
нее рассчитывали; то был мучительный стон удушенного, униженного,
поруганного, раздавленного человека. Священнодействие совершилось,
позорная жертва была принесена!.. Сведения, полученные Засулич,
были подробны, обстоятельны, достоверны. Теперь тяжелые
сомнения сменились еще более тяжелою известностью. Роковой
вопрос встал со всей его беспокойною настойчивостью. Кто
же вступится за поруганную честь беспомощного каторжника?
Кто смоет, кто и как искупит тот позор, который навсегда
неутешимою болью будет напоминать о себе несчастному? С
твердостью перенесет осужденный суровость каторги, но не
примирится с этим возмездием за его преступление, быть может,
сознает его справедливость, быть может, наступит минута,
когда милосердие с высоты трона и для него откроется, когда
скажут ему: "Ты искупил свою вину, войди опять в то
общество, из которого ты удален, - войди и будь снова гражданином".
Но кто и как изгладит в его сердце воспоминание о позоре,
о поруганном достоинстве; кто и как смоет то пятно, которое
на всю жизнь останется неизгладимым в его воспоминании?
Наконец, где же гарантия против повторения подобного случая?
Много товарищей по несчастью у Боголюбова, - неужели и они
должны существовать под страхом всегдашней возможности испытать
то, что пришлось перенести Боголюбову? Если юристы могли
создать лишение прав, то отчего психологи, моралисты не
явятся со средствами отнять у лишенного прав его нравственную
физиономию, его человеческую натуру, его душевное состояние;
отчего же они не укажут средств низвести каторжника на степень
скота, чувствующего физическую боль и чуждого душевных страданий?
Так думала, так не столько думала, как инстинктивно чувствовала
В. Засулич. Я говорю ее мыслями, я говорю почти ее словами.
Быть может, найдется много экзальтированного, болезненно-преувеличенного
в ее думах, волновавших ее вопросах, в ее недоумении. Быть
может, законник нашелся бы в этих недоумениях, подведя приличную
статью закона, прямо оправдывающую случай с Боголюбовым:
у нас ли не найти статьи закона, коли нужно ее найти? Быть
может, опытный блюститель порядка доказал бы, что иначе
поступить, как было поступлено с Боголюбовым, и невозможно,
что иначе и порядка существовать не может. Быть может, не
блюститель порядка, а просто практический человек сказал
бы, с полной уверенностью в разумности своего совета: "Бросьте
вы, Вера Ивановна, это самое дело: не вас ведь выпороли".
Но и законник, и блюститель порядка, и практический человек
не разрешил бы волновавшего Засулич сомнения, не успокоил
бы ее душевной тревоги. Не надо забывать, что Засулич -
натура экзальтированная, нервная, болезненная, впечатлительная;
не надо забывать, что павшее на нее, чуть не ребенка в то
время, подозрение в политическом преступлении, подозрение
не оправдавшееся, но стоившее ей двухлетнего одиночного
заключения, и затем бесприютное скитание надломили ее натуру,
навсегда оставив воспоминание о страданиях политического
арестанта, толкнули ее жизнь на тот путь и в ту среду, где
много поводов к страданию, душевному волнению, но где мало
места для успокоения на соображениях практической пошлости.
В беседах с друзьями и знакомыми, наедине днем и ночью среди
занятий и без дела Засулич не могла оторваться от мысли
о Боголюбове, и ни откуда сочувственной помощи, ни откуда
удовлетворения души, взволнованной вопросами: кто вступится
за опозоренного Боголюбова, кто вступится за судьбу других
несчастных, находящихся в положении Боголюбова? Засулич
ждала этого заступничества от печати, она ждала оттуда поднятия,
возбуждения так волновавшего ее вопроса. Памятуя о пределах,
молчала печать. Ждала Засулич помощи от силы общественного
мнения. Из тиши кабинета, из интимного круга приятельских
бесед не выползало общественное мнение. Она ждала, наконец,
слова от правосудия. Правосудие... Но о нем ничего не было
слышно.
И ожидания оставались ожиданиями. А мысли тяжелые и тревоги
душевные не унимались. И снова, и снова, и опять, и опять
возникал образ Боголюбова и вся его обстановка. Не звуки
цепей смущали душу, но мрачные своды мертвого дома леденели
воображение; рубцы - позорные рубцы - резали сердце, и замогильный
голос заживо погребенного звучал: Что ж молчит в вас, братья,
злоба, Что ж любовь молчит?
И вдруг внезапная мысль, как молния, сверкнувшая в уме Засулич:
"О, я сама! Затихло, замолкло все о Боголюбове, нужен
крик, в моей груди достанет воздуха издать этот крик, я
издам его и заставлю его услышать!" Решимость была
ответом на эту мысль в ту же минуту. Теперь можно было рассуждать
о времени, о способах исполнения, но само дело, выполненное
24 января, было бесповоротно решено.
Между блеснувшею и зародившеюся мыслью и исполнением ее
протекли дни и даже недели; это дало обвинению право признать
вмененное Засулич намерение и действие заранее обдуманным.
Если эту обдуманность относить к приготовлению средств,
к выбору способов и времени исполнения, то, конечно, взгляд
обвинения нельзя не признать справедливым, но в существе
своем, в своей основе, намерение Засулич не было и не могло
быть намерением хладнокровно обдуманным, как ни велико по
времени расстояние между решимостью и исполнением. Решимость
была и осталась внезапною, вследствие внезапной мысли, павшей
на благоприятную, для нее подготовленную, почву, овладевшей
всецело и всевластно экзальтированной натурой. Намерения,
подобные намерению Засулич, возникающие в душе возбужденной,
аффектированной, не могут быть обдумываемы, обсуждаемы.
Мысль сразу овладевает человеком, не его обсуждению она
подчиняется, а подчиняет его себе и влечет за собою. Как
бы далеко ни отстояло исполнение мысли, овладевшей душой,
аффект не переходит в холодное размышление и остается аффектом.
Мысль не проверяется, не обсуждается, ей служат, ей рабски
повинуются, за ней следуют. Нет критического отношения,
имеет место только безусловное поклонение. Тут обсуждаются
и обдумываются только подробности исполнения, но это не
касается сущности решения. Следует ли или не следует выполнить
мысль, - об этом не рассуждают, как бы долго ни думали над
средствами и способами исполнения. Страстное состояние духа,
в котором зарождается и воспринимается мысль, не допускает
подобного обсуждения; так вдохновенная мысль поэта остается
вдохновенною, не выдуманною, хотя она и может задумываться
над выбором слов и рифм для ее воплощения.
Мысль о преступлении, которое стало бы ярким и громким указанием
на расправу с Боголюбовым, всецело завладела возбужденным
умом Засулич. Иначе и быть не могло: эта мысль как нельзя
более соответствовала тем потребностям, отвечала на те задачи,
которые волновали ее.
Руководящим побуждением для Засулич обвинение ставит месть.
Местью и сама Засулич объяснила свой поступок, но для меня
представляется невозможным объяснить вполне дело Засулич
побуждением мести, по крайней мере мести, понимаемой в ограниченном
смысле этого слова. Мне кажется, что слово "месть"
употреблено в показании Засулич, а затем и в обвинительном
акте, как термин наиболее простой, короткий и несколько
подходящий к обозначению побуждения, импульса, руководившего
Засулич.
Но месть, одна "месть" была бы неверным мерилом
для обсуждения внутренней стороны поступка Засулич. Месть
обыкновенно руководит личными счетами с отомщаемым за себя
или близких. Но никаких личных, исключительно ее, интересов
не только не было для Засулич в происшествии с Боголюбовым,
но и сам Боголюбов не был ей близким, знакомым человеком.
Месть стремится нанести возможно больше зла противнику;
Засулич, стрелявшая в генерал-адъютанта Трепова, сознается,
что для нее безразличны были те или другие последствия выстрела.
Наконец, месть старается достигнуть удовлетворения возможно
дешевою ценой, месть действует скрытно, с возможно меньшими
пожертвованиями. В поступке Засулич, как бы ни обсуждать
его, нельзя не видеть самого беззаветного, но и самого нерасчетливого
самопожертвования. Так не жертвуют собой из-за одной узкой,
эгоистической мести. Конечно, не чувство доброго расположения
к генерал-адъютанту Трепову питала Засулич; конечно, у нее
было известного рода недовольство против него, и это недовольство
имело место в побуждениях Засулич, но ее месть всего менее
интересовалась лицом отомщаемым; ее месть окрашивалась,
видоизменялась, осложнялась другими побуждениями.
Вопрос справедливости и легальности наказания Боголюбова
казался Засулич не разрешенным, а погребенным навсегда,
- надо было воскресить его и поставить твердо и громко.
Униженное и оскорбленное человеческое достоинство Боголюбова
казалось невосстановленным, несмытым, неоправданным, чувство
мести - неудовлетворенным. Возможность повторения в будущем
случаев позорного наказания над политическими преступниками
и арестантами казалась не предупрежденной.
Всем этим необходимостям, казалось Засулич, должно было
удовлетворить такое преступление, которое с полной достоверностью
можно было бы поставить в связь со случаем наказания Боголюбова
и показать, что это преступление явилось как последствие
случая 13 июля, как протест против поругания над человеческим
достоинством политического преступника. Вступиться за идею
нравственной чести и достоинства политического осужденного,
провозгласить эту идею достаточно громко и призвать к ее
признанию и уверению, - вот те побуждения, которые руководили
Засулич, и мысль о преступлении, которое было бы поставлено
в связь с наказанием Боголюбова, казалось, может дать удовлетворение
всем этим побуждениям. Засулич решилась искать суда над
ее собственным преступлением, чтоб поднять и вызвать обсуждение
забытого случая о наказании Боголюбова.
Когда я совершу преступление, думала Засулич, тогда замолкнувший
вопрос о наказании Боголюбова восстанет; мое преступление
вызовет гласный процесс, и Россия, в лице своих представителей,
будет поставлена в необходимость произнести приговор не
обо мне одной, а произнести его, по важности случая, в виду
Европы, той Европы, которая до сих пор любит называть нас
варварским государством, в котором атрибутом правительства
служит кнут.
Этими обсуждениями и определились намерения Засулич. Совершенно
достоверным поэтому представляется то объяснение Засулич,
которое притом же дано было ею при самом первоначальном
ее допросе и было затем неизменно поддерживаемо, что для
нее было безразлично: будет ли последствием произведенного
ею выстрела смерть или только нанесение раны. Прибавлю от
себя, что для ее целей было бы одинаково безразлично и то,
если б выстрел, очевидно, направленный в известное лицо,
и совсем не произвел никакого вредного действия, если б
последовала осечка или промах. Не жизнь, не физические страдания
генерал-адъютанта Трепова нужны были для Засулич, а появление
ее самой на скамье подсудимых, вместе с нею появление вопроса
о случае с Боголюбовым.
Было безразлично, совместно существовало намерение убить
или ранить; намерению убить не отдавала Засулич никакого
особенного преимущества. В этом направлении она и действовала.
Ею не было предпринято ничего для того, чтобы выстрел имел
неизбежным следствием смерть. О более опасном направлении
выстрела она не заботилась. А, конечно, находясь в том расстоянии
от генерал- адъютанта Трепова, в каком она находилась, она,
действительно, могла бы выстрелить совершенно в упор и выбрать
самое опасное направление. Вынув из кармана револьвер, она
направила его так, как пришлось: не выбирая, не рассчитывая,
не поднимая даже руки. Она стреляла, правда, в очень близком
расстоянии, но иначе она и не могла действовать. Генерал-адъютант
Трепов был окружен своею свитою, и выстрел на более далеком
расстоянии мог грозить другим, которым Засулич не желала
вредить. Стрелять в сторону было совсем дело не подходящее:
это сводило бы драму, которая нужна была Засулич, на степень
комедии.
На вопросе о том, имела ли Засулич намерение причинить смерть
или имела намерение причинить только рану, прокурор остановился
с особенной подробностью. Я внимательно выслушал те доводы,
которые он высказал, но я согласиться с ними не могу, и
они все падают перед соображением о той цели, которую имела
В. Засулич. Ведь не отвергают же того, что именно оглашение
дела с Боголюбовым было для В. Засулич побудительною причиною
преступления.
При такой точке зрения мы можем довольно безразлично относиться
к тем обстоятельствам, которые обратили внимание господина
прокурора, например, что револьвер был выбран из самых опасных.
Я не думаю, чтобы тут имелась в виду наибольшая опасность;
выбирался такой револьвер, какой мог удобнее войти в карман:
большой нельзя было бы взять, потому что он высовывался
бы из кармана, - необходимо было взять револьвер меньшей
величины. Как он действовал - более опасно или менее опасно,
какие последствия oт выстрела могли произойти, - это для
Засулич было совершенно безразлично. Мена револьвера произведена
была без ведения Засулич. Но если даже и предполагать, как
признает возможным предполагать прокурор, что первый револьвер
принадлежит В. Засулич, то опять-таки перемена револьвера
объясняется очень просто: прежний револьвер был таких размеров,
что не мог поместиться в кармане.
Я не могу согласиться и с тем весьма остроумным предположением,
что Засулич не стреляла в грудь и в голову генерал-адъютанта
Трепова, находясь к нему enface, потому только, что чувствовала
некоторое смущение, и что только после того, как несколько
оправилась, она нашла в себе достаточно силы, чтобы произвести
выстрел. Я думаю, что она просто не стреляла в грудь генерал-
адъютанта Трепова потому, что она не заботилась о более
опасном выстреле: она стреляет тогда, когда ей уже приходится
уходить, когда ждать более нельзя. Раздался выстрел... Не
продолжая более дела, которое совершала, довольствуясь вполне
тем, что достигнуто, Засулич сама бросила револьвер, прежде
чем успели схватить ее, и, отойдя в сторону, без борьбы
и сопротивления отдалась во власть набросившегося на нее
майора Курнеева и осталась не задушенной им только благодаря
помощи других окружающих. Ее песня была теперь спета, ее
мысль исполнена, ее дело совершено.
Я должен остановиться на прочтенном здесь показании генерал-адъютанта
Трепова. В этом показании сказано, что после первого выстрела
Засулич, как заметил генерал Трепов, хотела произвести второй
выстрел, и что началась борьба: у нее отнимали револьвер.
Это совершенно ошибочное показание генерал-адъютанта Трепова
объясняется тем весьма понятным взволнованным состоянием,
в котором он находился. Все свидетели, хотя также взволнованные
происшествием, но не до такой степени, как генерал-адъютант
Трепов, показали, что Засулич совершенно добровольно, без
всякой борьбы, бросила сама револьвер и не показывала намерения
продолжать выстрелы. Если же и представилось генерал-адъютанту
Трепову что-либо похожее на борьбу, то это была та борьба,
которую вел с Засулич Курнеев и вели прочие свидетели, которые
должны были отрывать Курнеева, вцепившегося в Засулич.
Я думаю, что ввиду двойственности намерения Засулич, ввиду
того, что для ее намерений было безразлично последствие
большей или меньшей важности, что ею ничего не было предпринято
для достижения именно большего результата, что смерть только
допускалась, а не была исключительным стремлением В. Засулич,
- нет оснований произведенный ею выстрел определять покушением
на убийство. Ее поступок должен быть определен по тому последствию,
которое произведено в связи с тем особым намерением, которое
имело в виду это последствие.
Намерение было: или причинить смерть, или нанести рану;
не последовало смерти, но нанесена рана. Нет основания в
этой нанесенной ране видеть осуществление намерения причинить
смерть, уравнивать это нанесение раны покушению на убийство,
а вполне было бы справедливо считать не более как действительным
нанесением раны и осуществлением намерения нанести такую
рану.
Таким образом, отбрасывая покушение на убийство как не осуществившееся,
следовало бы остановиться на действительно доказанном результате,
соответствовавшем особому условному намерению - нанесению
раны.
Если Засулич должна понести ответственность за свой поступок,
то эта ответственность была бы справедливее за зло, действительно
последовавшее, а не такое, которое не было предположено
как необходимый и исключительный результат, как прямое и
безусловное стремление, а только допускалось. Впрочем, все
это - только мое желание представить вам соображения и посильную
помощь к разрешению предстоящих вам вопросов; для личных
же чувств и желаний Засулич безразлично, как бы ни разрешился
вопрос о юридическом характере ее действий, для нее безразлично
быть похороненной по той или другой статье закона. Когда
она переступила порог дома градоначальника с решительным
намерением разрешить мучившую ее мысль, она знала и понимала,
что она несет в жертву все - свою свободу, остатки своей
разбитой жизни, все то немногое, что дала ей на долю мачеха-судьба.
И не торговаться с представителями общественной совести
за то или другое уменьшение своей вины явилась она сегодня
перед вами, господа присяжные заседатели.
Она была и осталась беззаветною рабой той идеи, во имя которой
подняла она кровавое оружие.
Она пришла сложить перед нами все бремя наболевшей души,
открыть скорбный лист своей жизни, честно и откровенно изложить
все то, что она пережила, передумала, перечувствовала, что
двинуло ее на преступление, чего ждала она от него.
Господа присяжные заседатели! Не в первый раз на этой скамье
преступлений и тяжелых душевных страданий является перед
судом общественной совести женщина по обвинению в кровавом
преступлении. Были здесь женщины, смертью мстившие своим
соблазнителям; были женщины, обагрявшие руки в крови изменивших
им любимых людей или своих более счастливых соперниц. Эти
женщины выходили отсюда оправданными. То был суд правый,
отклик суда божественного, который взирает не на внешнюю
только сторону деяний, но и на внутренний их смысл, на действительную
преступность человека. Те женщины, совершая кровавую расправу,
боролись и мстили за себя.
В первый раз является здесь женщина, для которой в преступлении
не было личных интересов, личной мести, - женщина, которая
со своим преступлением связала борьбу за идею, во имя того,
кто был ей только собратом по несчастью всей ее молодой
жизни. Если этот мотив проступка окажется менее тяжелым
на весах общественной правды, если для блага общего, для
торжества закона, для общественности нужно призвать кару
законную, тогда - да совершится ваше карающее правосудие!
Не задумывайтесь!
Не много страданий может прибавить ваш приговор для этой
надломленной, разбитой жизни. Без упрека, без горькой жалобы,
без обиды примет она от вас решение ваше и утешится тем,
что, может быть, ее страдания, ее жертва предотвратила возможность
повторения случая, вызвавшего ее поступок. Как бы мрачно
ни смотреть на этот поступок, в самых мотивах его нельзя
не видеть честного и благородного порыва.
Да, она может выйти отсюда осужденной, но она не выйдет
опозоренною, и остается только пожелать, чтобы не повторялись
причины, производящие подобные преступления, порождающие
подобных преступников.
А. Ф. Кони напутствовал присяжных. Вероятно,
он отчетливо представлял себе все те невзгоды, которые могли
быть связаны с оправданием Засулич, - ведь царь и министр
юстиции требовали от него любыми путями добиться обвинительного
приговора,- но это его не страшило.
Господа присяжные заседатели!
Судебные прения окончены, и вам предстоит произнести
ваш приговор. Вам была представлена возможность всесторонне
рассмотреть настоящее дело, перед вами были открыты беспрепятственно
все обстоятельства, которые, по мнению сторон, должны были
разъяснить сущность деяния подсудимой - и суд имеет основание
ожидать от вас приговора обдуманного и основанного на серьезной
оценке имеющегося у вас материала. Но прежде чем вы приступите
к означенному обсуждению дела, я обязан дать вам некоторые
указания о том, как и в каком порядке надо приступить к
оценке данных дела.
Когда вам предлагается вопрос о виновности подсудимого
в каком-либо преступлении, у вас естественно и прежде всего
возникает два вопроса: о том, кем совершено деяние и что
именно совершено. Вы должны спросить себя, находится ли
перед вами лицо, ответственное за свои проступки, то есть
не такое, в котором старость ослабила, молодость не вполне
развила, болезнь погасила умственные силы. Вы должны убедиться,
что перед, вами находится человек, сознающий свои поступки
и, следовательно, могущий подлежать за них ответственности.
В настоящем деле нет указаний на душевную болезнь,
нет и вопроса о возрасте, и если защитник говорил пред вами
о состоянии "постоянного аффекта", то есть гнетущего
и страстного порыва, то и он не указывал на то, чтобы этим
состоянием у подсудимой затемнялось сознание. Что же касается
до нервности подсудимой, следы которой не могли ускользнуть
от вас, то нервность лишь вызывает большую впечатлительность.
Поэтому я думаю, что первый вопрос не представит
для вас особых трудностей. Но второй вопрос труднее. Вы
должны знать, на основании твердых данных, что именно совершено.
Мало знать, что то или другое преступное деяние совершено.
- необходимо знать, для чего оно совершено, то есть знать
цель и уяснить себе намерение подсудимого.
А затем возникает более общий вопрос: из каких
побуждений сделано то, что привело подсудимого пред вас.
Есть дела, где эти вопросы разрешаются сравнительно
легко, где в самом преступлении содержится уже и его объяснение,
содержится указание на его цель. В таких делах, по большей
части, для всякого ясно, к чему стремится обвиняемый. Так,
кража в огромном большинстве случаев совершается для завладения
чужим имуществом тайно, грабеж - для похищения его явно,
изнасилование для удовлетворения животной страсти и т. д
Но есть дела более сложные. В них неизбежно надо
исследовать внутреннюю сторону деяния. Один факт еще ничего
не говорит или, во всяком случае, говорит очень мало. Таково
убийство. Убийство есть лишение жизни. Она является преступным,
когда совершается не для самообороны. Но оно может быть
совершаемо различно. Я могу совершить убийство необдуманно,
играя заряженным оружием; я могу убить в драке, нанося удары
направо и налево; могу прийти в негодование и в порыве гнева
убить оскорбителя; могу, не ослепляемый раздражением, сознательно
лишить жизни другого и могу, наконец, воспитать в себе прочную
ненависть и под влиянием ее в течение многих иногда дней,
подготовить себя к тому, чтобы решительным, но задолго предвиденным
ударом лишить кого-либо жизни. Все это будут ступени одной
и той же лестницы, все они называются убийством. - но какая
между ними разница! И для того, чтобы ошибочно не стать
ступенью ниже, или, в особенности, ступенью выше, чем следует
по справедливости. - необходимо рассматривать внутреннюю
сторону преступления. Это рассмотрение укажет, какое это
убийство, если только это убийство.
Но в настоящем деле обвинением поднят вопрос о покушении.
Вам из явлений обыденной жизни известно, что такое покушение.
Оно может быть различно. Бывают случаи, когда человек сам
останавливается, приступив к совершению преступления. Стыд,
страх, внутренний голос, слабость воли - могут остановить
его в самом начале. Но когда и выстрелил человек, когда
замахнулся оружием, могут быть разные исходы: удар пришелся
мимо, последовал промах, или удар пришелся в защищенное,
случайно или неслучайно, место и, встретив препятствие,
не причинил вреда, или же, наконец, удар дошел по назначению,
но особенности организма того, кому он был назначен, уничтожили,
ослабили смертоносную силу. Удар может быть нанесен так,
что есть полная вероятность, что он разрушит такие части
тела, с невредимостью которых связана самая жизнь, а между
тем случайное отклонение лезвия ножа или пути, избранного
пулею, оставит важные внутренние органы без существенных
повреждений или причинит такие, для борьбы против которых
окажется достаточно жизненной силы у поврежденного организма.
В этих последних случаях закон считает, что обвиняемый исполнил
все, что от него зависело. Смерть не произошла не по его
воле, и не от него уже зависело устранить ее, отдалить ее
приход.
С таким именно случаем, по мнению представителя обвинительной
власти, имеете вы теперь дело. Вы вдумаетесь в обстоятельства
дела и в то, что было объясняемо вам здесь, и решите - есть
ли прочные данные для этого вывода
Картина самого события в приемной градоначальника
24 января должна быть вам ясна. Все свидетельские показания
согласны между собою в описании того, что сделала Засулич.
Револьвер, брошенный ею, перед вами. Объяснение, почему
она его бросила, вы слышали. Оно подтверждается как устройством
спуска курка револьвера, так и тою предвиденною ею, суматохой
около нее после выстрела, о которой обстоятельно рассказали
здесь Курнеев и Греч. Некоторое сомнение может возбудить
лишь показание потерпевшего, прочитанное здесь на суде.
Но это сомнение будет мимолетное. Для него нет оснований,
и предположение о борьбе со стороны Засулич и о желании
выстрелить еще раз ничем не подтверждается. Надо помнить,
что показание потерпевшего дано почти тотчас после выстрела,
когда под влиянием физических страданий и нравственного
потрясения, в жару боли и волнения, генерал-адъютант Трепов
не мог вполне ясно различать и припоминать все происходившее
вокруг него. Поэтому, без ущерба для вашей задачи, вы можете
не останавливаться на этом показании.
Факт выстрела, причинившего рану, несомненен.
Но какая это рана, какой ее исход, каково ее значение? Здесь
были выслушаны эксперты. Эксперты - те же свидетели. Они
также говорят о том, что видели или слышали. Но они отличаются
одним свойством от свидетелей обыкновенных. Обыкновенный
свидетель - человек простой, относящийся непосредственно
к виденному и слышанному. Его личные впечатления и выводы
иногда затемняют то красноречие фактов, которое содержится
в его показании. Но эксперт - свидетель по преимуществу,
вооруженный научным знанием и специальным опытом. Поэтому.
он не только может, но должен говорить о значении того,
что он видит и слышит; его выводы освещают дело, устраняют
многие сомнения и неясность обыденных представлений заменяют
определенным взглядом, основанным на строгих данных науки.
И к свидетелям, и к экспертам можно относиться с большим
или меньшим доверием. Я напомню вам, что доверие к свидетелю
на суде должно основываться на нравственном, а если свидетель
- эксперт, то и на научном его авторитете.
Вы примените эти условия к показаниям экспертов,
бывших перед вами. Если вы найдете, что эксперты относились
к делу с полным спокойствием и вниманием, что они, несмотря
на разнообразное свое положение, вполне свободно сошлись
в одних и тех же выводах, то вы, вероятно, отнесетесь к
ним с доверием. Если, затем, вы припомните, что здесь перед
вами были трое из наиболее выдающихся хирургов столицы,
и в том числе два профессора хирургии, и что они имели возможность
проследить ранение и его последствия, так сказать, по горячим
следам, у постели больного, то вы придадите их показаниям
научный авторитет. Сущность этих показаний от вас не ускользнула:
рана нанесена, как оказывается из осмотра опаленного места
на мундире, почти в упор - рана тяжелая и грозившая опасностью
жизни.
Внутренняя сторона деяния Засулич будет затем
подлежать особому вашему обсуждению. Здесь надо приложить
всю силу разумения, чтобы правильнее оценить цель и намерение,
вложенные в действия подсудимой. Я укажу лишь на то, что
более выдающимися основаниями для осуждения представляются
здесь: во-первых, собственное объяснение подсудимой и, во-вторых,
обстоятельства дела, независимые от этого объяснения, но
которыми во многих отношениях может быть проверена его правильность
или неправильность.
Собственное объяснение подсудимой прежде всего
оценивается по тому доверию, какое вообще внушает или не
внушает личность подсудимой. На скамью обвиняемых являются
люди самых различных свойств. Обстановка, в которой они
действовали до появления на этой скамье, обыкновенно отражается
и на степени доверия, внушаемого их объяснениями перед судом.
В большинстве случаев к объяснениям подсудимого надо относиться
с осторожностью. Он слишком близкий к делу человек, он слишком
большое участие в нем принимает, чтобы относиться к нему
со спокойствием, чтобы иногда, под влиянием своего положения
невольно не смотреть на деяние свое односторонне, то есть
не вполне согласно с истиной. Это настолько понятное явление,
что обращаться к подсудимому с укором не следует, а следует
лишь искать проверки объяснения подсудимого в сложившихся
так или иначе фактах дела. Но собственное объяснение подсудимого,
в особенности в делах, подобных настоящему, всегда должно
быть принимаемо во внимание.
Существует, если можно так выразиться, два крайних
типа, по отношению к значению даваемых ими объяснений. С
одной стороны - обвиняемый в преступлении, построенном на
своекорыстном побуждении, желавший воспользоваться в личную
выгоду плодами преступления, хотевший скрыть следы своего
дела, бежать сам и на суде продолжающий то же, в надежде
лживыми объяснениями выпутаться из беды, которой он всегда
рассчитывал избежать. - игрок, которому изменила ловкость,
поставивший на ставку свою свободу и желающий отыграться
на суде. С другой стороны - отсутствие личной выгоды в преступлении,
решимость принять его неизбежные последствия, без стремления
уйти от правосудия. - совершение деяния в обстановке, которая
заранее, исключает возможность отрицания вины.
Между этими двумя типами укладываются все обвиняемые,
бывающие на суде, приближаясь то к тому, то к другому. Очевидно,
что обвиняемый первого типа заслуживает менее доверия, чем
обвиняемый второго. Приближение к тому или другому типу
не может уничтожать преступности деяния, приведшего обвиняемого
к необходимости давать свои объяснения на суде, но может
влиять на степень доверия к этим объяснениям.
К какому типу ближе подходит Вера Засулич, решите вы, и
сообразно с этим отнесетесь с большим или меньшим доверием
к ее словам о том, что именно она имела в виду сделать,
стреляя в генерал-адъютанта Трепова. Вы слышали объяснения
Засулич здесь, вы помните сущность ее объяснения тотчас
после происшествия. Оно приведено в обвинительном акте.
Оба эти показания, в сущности, сводятся к желанию нанесением
раны или причинением смерти отомстить генерал-адъютанту
Трепову за наказание розгами Боголюбова и тем обратить на
случившееся в предварительной тюрьме общее внимание. Этим,
по ее словам, она хотела сделать менее возможным на будущее
время повторение подобных случаев.
Вы слышали прения сторон. Обвинитель находит,
что подсудимая совершила мщение, имевшее целью убить генерал-адъютанта
Тренева. Обвинитель указывал вам на то нравственное осуждение,
которому должны подвергаться избранные подсудимого средства,
даже и в тех случаях, когда ими стремятся достигнуть нравственных
целей. Вам было указано на возможность такого порядка вещей,
при котором каждый, считающий свои или чужие права нарушенными,
постановлял бы свой личный, произвольный приговор и сам
приводил бы его в исполнение. Рассматривая с этой точки
зрения объяснения подсудимой и проверяя их обстановкою преступления,
прокурор находил, что подсудимая хотела лишить жизни потерпевшего.
Вы слышали, затем, доводы защиты. Они были направлены
преимущественно на позднейшее объяснение подсудимой, в силу
которого рана или смерть генерал-адъютанта Трепова была
безразлична для Засулич. - важен был выстрел, обращавший
на причины, по которым он был произведен, общее внимание.
Таким образом, по предположению защиты, подсудимая считала
себя поднимающею вопрос о восстановлении чести Боголюбова
и разъяснении действительного характера происшествия 13
июля, и не только перед судом России, но и перед лицом Европы.
То, что последовало после выстрела, не входило в расчеты
подсудимой.
Вы посмотрите спокойным взглядом на те и другие
доводы, господа присяжные заседатели. Вы остановитесь на
их беспристрастном разборе и, производя его, вероятно, встретитесь
с вопросами.
Если нужно обращать на что-либо общее внимание,
хотя бы путем необыкновенного или даже незаконного поступка,
то является ли стрельба из револьвера и на расстоянии, на
котором .трудно промахнуться, единственным неизбежным средством?
Общее внимание исключительно ли связано с действиями, которые
почти неминуемо сопровождаются пролитием крови. Выстрел,
направленный не в человека, но с внешними признаками покушения,
не так же ли может поднять вопрос? Наконец, поднятие вопросов,
хотя бы и о действительно больных сторонах общественной
жизни, способом, избранным подсудимою, не является ли резким
нарушением правильного устройства этой жизни, не является
ли лекарством, которое оставляет болезненные следы, так
как определение в каждом данном случае вопроса, который
должен быть таким образом поднят, ставится в зависимость
от произвола, от развития, от разума или неразумия отдельного
лица.
Обратясь к показанию Засулич, вы поищете в нем
доказательств того, что она могла быть твердо уверена, что
дело ее будет разбираться обыкновенным судом, публичным,
гласным; ввиду этого вопроса, я должен вам напомнить, что
она здесь, на суде, объяснила именование себя Екатериною
Козловой боязнью за своих знакомых, так как предполагала,
что дело о ней будет производиться политическим порядком.
А по этим делам закон разрешает закрывать двери суда всегда,
когда это будет признано судом нужным.
Обсуждая доводы прокурора, вам придется остановиться
на том, что надо понимать под мщением. Придется разобрать
значение первоначального заявления подсудимой о желании
отомстить. Быть может, в самом этом слове вы найдете и объяснение
практической цели, для которой был произведен выстрел, если
вы согласитесь с обвинителем в его взгляде на поступок Засулич.
Чувство мщения свойственно немногим людям; оно не так естественно,
не так тесно связано с человеческой природой, как страсть,
например, ревность, но оно бывает иногда весьма сильно,
если человек не употребит благороднейших чувств души на
подавление в себе стремления отомстить, если даст этому
чувству настолько ослепить себя и подавить, что станет смешивать
отомщение с правосудием, забывая, что враждебное настроение
- плохое подспорье для справедливости решения
Каждый более или менее, в эпоху, когда еще характер
не сложился окончательно, испытывал на себе это чувство.
Состоит ли оно в непременном желании уничтожить предмет
гнева, виновника страданий, вызвавшего в душе прочное чувство
мести? Или наряду с желанием уничтожить - и притом гораздо
чаще - существует желание лишь причинить нравственное или
физическое страдание, или и то и другое страдание вместе?
Акты мщения встречаются, к сожалению, в жизни в разнообразных
формах, но нельзя сказать, чтобы в основе их всегда лежало
желание уничтожить, стереть с лица земли предмет мщения.
Вы знаете жизнь, вы и решите этот вопрос. Быть
может, вы найдете, что в мщении выражается неисключительное
желание истребить, а и желание причинить страдание и подвергнуть
человека нравственным ударам. Если вы найдете это, то у
вас может явиться соображение, что указание Засулич на желание
отомстить еще не указывает на ее желание непременно убить
генерал-адъютанта Трепова.
Разрешить так или иначе вопрос о степени доверия
к показанию подсудимой нельзя, не перейдя к проверке его
данными дела. И здесь вы снова встретитесь с рядом вопросов.
Во-первых, вы обратите внимание на оружие и на то, что оно
куплено по поручению подсудимой. Показание Лежена охарактеризовало
перед вами свойства револьвера. Это - один из сильнейших.
Вместе с тем по конструкции своей он один из самых коротких.
Вы припомните мнение обвинителя, что калибр револьвера,
его боевая сила указывают на желание убить, но вы не упустите
из виду и того соображения, что размер револьвера делал
удобным его ношение в кармане и его незаметное вынутие оттуда,
причем не цель непременного убийства могла быть в виду,
а лишь обстановка, в которой придется стрелять.
Во-вторых, вы обсудите расстояние, с которого
произведен выстрел, и место, куда он проиеведен. То, что
он произведен почти в упор, может служить указанием на желание
причинить смертельное повреждение, но не надо упускать из
виду, что расстояние между генерал-адъютантом Треповым и
Засулич обусловливалось обстановкою, и, быть может, с другого
места выстрела уже и нельзя было произвести. Вы решите,
было ли расстояние, с которого был произведен столь близкий
выстрел, выбрано Засулич произвольно, и не было ли бы удобнее
для целей убийства стрелять с несколько большего расстояния,
так как тогда можно, не стесняясь расстоянием, навести пистолет
в наиболее опасную часть тела. При этом вы сделаете и оценку
выбора места, куда произведен был выстрел. Вы припомните,
что говорил обвинитель о волнении подсудимой, мешавшем ей
сделать выстрел иначе, но не забудете также и того, что,
и по обыденным понятиям и по медицинскому исходу настоящего
ранения, наиболее опасными местами для причинения смерти
являются голова и грудь. Вы вообще обратите особое внимание
на оценку данных самого события
Перед вами здесь было высказано, что для определения
того, что Засулич не хотела убить, не нужно особенно останавливаться
на фактах. - они, повидимому представляются не имеющими
значения. Но я не могу со своей стороны дать вам такого
совета. Я думаю, что на факты нужно во всяком деле обращать
особое внимание. На одних предположениях и теоретических
выводах судебного решения - обвинительного или оправдательного
- безразлично, - строить нельзя.
Предположения и выводы являются иногда прочною
и верною связью между фактами, но сами по себе еще ничего
не доказывают. Всего лучше и несомненнее цифры, где нет
цифр, там остаются факты, но если цифр нет, если факты отбрасываются
в сторону, то всякий вывод является произвольным и лишенным
оснований. Поэтому, повторяю, при обсуждении двух возникающих
из дела вопросов о покушении на убийство и о нанесении раны
вдумайтесь в факты и подвергните их тщательному разбору.
Отвечая на первый из поставленных вам вопросов, вы ответите
на вопрос о ране - тяжелой и обдуманной заранее; отвечая
не только на первый, но и на второй вопрос, вы отвечаете
на вопрос об убийстве, которое как вы видите из прежнего
вопроса, предполагается не совершившимся только от причин,
которые устранить или создать было не в силах Засулич. Ответ
на все эти вопросы дает полную картину покушения на убийство,
ответ на один первый дает картину нанесения, сознательно
и обдуманно, тяжелой раны
При признании подсудимой виновною вам придется
выбирать между этими двумя ответами. Быть может, у вас возникнут
сомнения относительно выбора одного из этих ответов. Ввиду
этого я должен вам напомнить, что по общему юридическому
и нравственному правилу всякое сомнение толкуетея в пользу
подсудимой; в применении к двум обвинениям в различных преступлениях
это значит, что избирается обвинение в преступлении слабейшем.
Остается указать еще на ту часть вопроса первого, одинаково
применимую и к покушению на убийство и к нанесению тяжелой
раны, которая говорит о заранее обдуманном намерении.
Kаждое действие чем серьезнее, тем более оно
обдуманно; то же и по отношению к преступлению. Обвинительная
власть находит, что подсудимая учинила свое деяние, задолго
его обдумав и приготовясь к нему; защита полагает, что ничего
обдуманного заранее не было и что Засулич, думая о том,
что она впоследствии совершила в приемной градоначальника,
находилась в состоянии постоянного аффекта, то есть в состоянии
постоянного гнетущего и страстного раздражения. Преступления,
совершенные в состоянии раздражения, существенно отличаются
от обдуманных заранее. Если вы признаете, что подсудимая
в то время, когда стреляла в генерал-адъютанта Трепова,
находилась в состоянии вызванного в ней незадолго перед
тем раздражения и гнева, то вы отвергнете обдуманность и
исключите ее из первого вопроса, прибавив к нему, в случае
утвердительного ответа на прочие его части, "но без
обдуманного намерения".
Закон, однако, признает запальчивость. и раздражение как
последствия внезапно налетевшего гнева,, который вполне
овладевает человеком. Неожиданная обида, насилие, явное
притеснение, возмутительное поведение могут в очевидцах
или в потерпевшем вызвать негодование, которое заставит
его забыть об окружающем и броситься на обидчика или, вступив
с ним в объяснение, постепенно потерять всякое самообладание
и свершить над ним преступное деяние, последствий которого
совершитель за час, за полчаса иногда вовсе и не предвидел
и которых он в спокойном состоянии сам ужаснулся бы.
Но где есть некоторое время подумать, побыть с самим собою,
где на первом плане не гнев, а более спокойное и более глубокое
враждебное чувство, там убийство является уже умышленным.
Там же, где желание причинить вред или убить существует
более или менее продолжительное время, где человек встает
и ложится с одной мыслью, с одной решимостью, где он приобретает
средства для своего деяния и затем, однажды все обдумав
и предусмотрев и на все решившись, идет на свершение своего
дела - там мы, с точки зрения закона, имеем дело с преступлением
предумышленным, то есть совершенным с заранее обдуманным
намерением.
Каждый день, в течение долгого приготовления и обдумывания,
человек этот может негодовать на свою будущую жертву, каждый
день воспоминание о ней может возбуждать и гнев, и раздражение,
и все-таки, если это продолжалось много-много дней и в течение
их мысль о будущем деле созрела и развивалась, закон указывает
на предумышление.
Не в гневе, не в страстном негодовании отличие преступления,
совершенного предумышленно, от деяния, сделанного в раздражении,
а в промежутке времени, дающем возможность одуматься, критически
отнестись к себе и к задуманному делу и, призвав на помощь
силу воли, отказаться от заманчивого плана. Там, где была
эта возможность критики, возможность отказа, возвращения
назад, возможность раздумия, там закон видит условия обдуманности.
Где этого нет, когда человек неожиданно поглощен страстным
порывом, там закон видит аффект.
Господа присяжные! Мне нечего говорить вам о порядке ваших
совещаний: он вам известен. Нечего говорить о важности ваших
обязанностей как представителей общественной совести, призванных
творить суд. Открывая заседание, я уже говорил вам об этом,
и то внимание, с которым вы относились к делу, служит залогом
вашего серьезного отношения к вашей .задаче. Указания, которые
я вам делал теперь, есть не что иное, как советы, могущие
облегчить вам разбор данных дела и приведение их в систему.
Они для вас нисколько не обязательны. Вы можете их забыть,
вы можете их принято во внимание.
Вы произнесете решительное и окончательное слово по этому
важному, без сомнения, делу. Вы произнесете это слово по
убеждению вашему, глубокому, основанному на всем, что вы
видели и слышали, и ничем не стесняемому, кроме голоса вашей
совести.
Если вы признаете подсудимую виновною по первому или по
всем трем вопросам, то вы можете признать ее заслуживающею
снисхождения по обстоятельствам дела. Эти обстоятельства
вы можете понимать в широком смысле. К ним относится все
то, что обрисовывает перед вами личность виновного. Эти
обстоятельства всегда имеют значение, так как вы судите
не отвлеченный предмет, а живого человека, настоящее которого
всегда прямо или косвенно слагается под влиянием его прошлого.
Обсуждая основания для снисхождения, вы припомните раскрытую
перед вами жизнь Засулич. Быть может, ее скорбная, скитальческая
молодость объяснит нам ту накопившуюся в ней горечь, которая
сделала ее менее спокойною, более впечатлительною и более
болезненною по отношению к окружающей жизни, и вы найдете
основания для снисхождения.
Получите вопросный лист. Обсудите дело спокойно и внимательно,
и пусть в приговоре вашем скажется тот "дух правды",
которым должны быть проникнуты все действия людей, исполняющих
священные обязанности судьи
Оглашая опросный лист, старшина успел только
сказать "Не виновата". Крики восторга, рыдания,
аплодисменты, топот ног - все cлилось в один вопль. Наконец
зал стих и Кони объявил Засулич, что она оправдана, и что
приказ об ее освобождении будет подписан немедленно.
Вскоре Засулич вышла из дома предварительного
заключения и попала прямо в объятия толпы. В толпу кинулась
полиция, началась перестрелка. Засулич успела скрыться на
конспиративной квартире и вскоре, чтобы избежать повторного
ареста, была переправлена к своим друзьям в Швецию.
Император в тот же день повелел дочь отставного
капитана девицу Веру Ивановну Засулич взять под стражу и
содержать ее в доме предварительного заключения впредь до
особого распоряжения. Но, к счастью, исполнить это повеление
уже не удалось.
И этот день наступил, последний день марта 1878
года. С раннего утра толпа запрудила Литейный проспект,
между старыми пушками артиллерийского управления и арсенального
здания. Накрапывал дождь, студенты зябко кутались в пледы.
Сильный наряд полиции охранял все входы и выходы в здании
суда. Пропускали только по пригласительным билетам. Небольшая
зала заседаний уголовного отделения была набита до отказа.
Генеральские эполеты, элегантные наряды дам из высшего света,
сшитые специально к этому дню. На местах для представителей
печати - знаменитый журналист Градовский, рядом с ним -
писатель Федор Достоевский, по материалам дела Нечаева сочинивший
роман "Бесы".
Зал всколыхнулся, но тотчас затих, когда под охраною жандармов
с саблями наголо из боковой двери появилась девушка в черном
люстриновом платье. Некрасивое калмыцкое лицо девушки с
запавшими щеками и заострившимся от худобы носом было печально.
Так вот она какая, знаменитая Вера Засулич: бледная, тщедушная,
робкая…
Преступницу провели к деревянной скамье, огражденной
деревянной же решеткой, и началось рассмотрение дела. Выступил
прокурор, слово предоставили защитнику. О, это был звездный
час присяжного поверенного Александрова! Он произнес речь,
сделавшую его знаменитым. В адвокатском фраке, длинный,
тощий, гибкий, с истерическими нотами в голосе, он извивался
и нещадно жалил, он изливал яд на систему, он обвинял тех,
кто привел эту милую, скромную девушку на скамью подсудимых.
Он говорил о суде не над Верой Засулич, а над Треповым и
ему подобными! Публика рыдала.
Присяжные получили вопросительный лист и удалились
для принятия решения. Настал томительный перерыв в заседании.
Выбравшись из душной залы в коридоры и галереи,
дамы обсуждали наряд Веры Засулич и возможный ее роман с
адвокатом, господа спорили о речи защитника, намеках председателя
суда Кони о справедливости и влиянии этих намеков на вынесение
приговора.
Писатель Достоевский, прогуливаясь с журналистом Градовским,
страдальчески хмурил желтое лицо и говорил:
- Осудить нельзя, наказание неуместно, излишне. Но как бы
сказать ей: "Иди, да больше так не поступай".
- Не надо забывать, - заметил Градовский, - что Засулич
натура экзальтированная, нервная, болезненно впечатлительная.
Этим многое объясняется.
- А теперь ее, чего доброго, в героини возведут, - печально
сказал Достоевский.
Заседание возобновилось лишь около шести часов
вечера. Присяжные вошли в залу, теснясь, с бледными лицами,
не глядя на подсудимую.
Мертвая тишина в зале.
- Не виновна!
Рукоплескания, рыдания, истерические вопли женщин:
"Браво! Да здравствует суд присяжных!" Обнимали
друг друга: поздравляю! поздравляю! Вышедшего на улицу адвоката
Александрова качали и носили на руках. Кто-то из дежуривших
у суда студентов, забравшись на тумбу, махал широкополой
шляпой и кричал: "Ура! Оправдали! Свободна!".
Толпа кинулась на Шпалерную, огибая здание суда,
к предварительной тюрьме встречать героиню. Смеркалось.
Когда открыли тюремную дверь, Вера в испуге остановилась,
увидев толпу. Но толкнули сзади, потянули из первых рядов
толпы, и закружили, и завертели. "Господа, поднимите
ее, покажите ее нам! Ура!" Оторвали от земли, толпа
напирала, толкалась, человек, несший Веру, пошатнулся, Вера
испуганно схватилась за его голову, взмолилась:
- Отпустите меня, отпустите. Господа, уроните
же, пустите.
- Ура! Да здравствует Засулич! Слава Засулич!
Вера попыталась соскользнуть вниз, но вокруг
была такая теснота, что вклиниться в эту плотную массу тел
оказалось невозможно. Все кричали, бежали куда-то. Появилась
карета. Усадили героиню в карету, стали бросать ей на колени
деньги, карета тронулась, толпа не отставала, не выпускала
- бежали рядом, кричали: "К Зимнему, к Зимнему!"
Карета повернула на Воскресенский проспект, в сторону Кирочной
улицы.
Вдруг из казарм, что на Кирочной, вышел взвод
жандармов. Толпа замерла. А в следующее мгновение молодой
человек в высоких сапогах и старой медицинской фуражке вскочил
на козлы рядом с кучером:
- Пошел!
Карета помчалась, вырвалась из толпы, молодой человек направил
револьвер в сторону жандармов, выстрелил, потом еще раз,
соскочил с козел, толпа настигла его, оттеснила, прижала
к стене, пронеслась мимо. А он больше не мог терпеть этого
состояния безумной радости, он хотел крикнуть им, бегущим
мимо, как он счастлив, как славно, господа, ах, как славно…
- Ура! К Зимнему!
Револьвер к виску, выстрел.
Кучер ударил по лошадям, карета повернула на
Надеждинскую улицу, обморочно-испуганная барышня при повороте
завалилась набок.
Толпа отстала, рассеялась. На опустевшем Воскресенском
проспекте, прислонясь к стене, сидел на тротуаре бывший
студент медицинской академии Григорий Сидорацкий. Старая
медицинская фуражка над светлым юношеским лбом. Кровавое
пятно на левом виске. Револьвер системы "Смит и Вессон"
рядом с покойником.
"Мир праху твоему, честный юноша, своею
грудью защитивший дорогую девушку!" - из завтрашних
революционных прокламаций.
...Впрочем, больше ничего замечательного в жизни
Веры Засулич не случилось. Так она и осталась героиней одного
выстрела - в святцах революционного движения несчастной
России. А дальше пустота - ни любви, ни подвигов, долгое
старение на фоне знаменательных событий. Только еще одна
пуля - этот студентик на совести, самоубийца бедный. Два
выстрела над панорамой большой истории...
Для Анатолия Федоровича Кони начался долгий период
опалы. Гнев императора был настолько велик, что он не пощадил
и министра юстиции - граф Пален вскоре был уволен со своего
поста "за небрежное ведение дела В. Засулич".
Весть об оправдании Засулич была с большим интересом
встрече на не только в России, но и за рубежом. Газеты многих
стран мира дали подробную информацию о процессе. Присяжные
отказались обвинить ту, которая решилась противопоставить
насилию насилие, они отказались подписаться под политикой
душения всякого самостоятельного проявления общественной
мысли и жизни.
1879 год - очередное (пятое по счету) покушение
на Александра Второго. Народовольцы Софья Перовская и Лев
Гартман организовали взрыв на Московской железной дороге.
В результате сошел с рельсов поезд свиты. Императорский
- не пострадал.
1878 - 1881 была основана "Народная воля",
организовавшая 1 марта 1881 года убийство Александра Второго
(бомбу бросал Гриневицкий, который сам в результате теракта
погиб).
Заключение:
С этих пор имя Веры Засулич становится одним
из популярнейших имен в России. После раскола "Земли
и Воли" Засулич примыкает к "Черному Переделу".
Позднее принимает ближайшее участие в создании первой марксистской
организации - группы "Освобождение Труда", и становится
членом редакции газеты "Искра". После раскола
РСДРП на II съезде Засулич примкнула к меньшевикам. Во время
первой мировой войны стояла на позициях социал-шовинистов.
Октябрьскую революцию Вера Засулич встретила
враждебно. Не задолго до смерти жестко выступала против
терроризма как средства политической борьбы. Умерла в мае
1919 г. в Петербурге.
Известный адвокат Кони, когда произошла революция,
каялся, что защищал в свое время Веру Засулич, стрелявшую
в Трепова: "Я преступник, я стою на коленях перед русским
народом, что защищал убийцу. Защитив одну, я поспособствовал
целой серии убийств" (Прим.: В самом деле, революционеры-убийцы,
выйдя из тюрем, вошли в правительство и всю страну залили
кровью.).
Контрольные вопросы к лекции (для восстановления
материала):
1. Каковы были обстоятельства преступления совершенного
Верой Засулич?
2. В чем обвинялась Вера Засулич?
3. В рамках какой террористической организации действовала
Вера Засулич?
4. Кто был Председателем суда по делу Веры Засулич?
5. Как называется позиция поддерживающая обвинение в уголовном
суде?
6. Кто поддерживал обвинение по делу Веры Засулич?
7. Кто был адвокатом по делу Веры Засулич?
8. Какой известный русский писатель принимал участие в освещении
слушаний по делу Веры Засулич в прессе?
9. В каком году рассматривалось дело Веры Засулич?
10. Какой вердикт вынесли присяжные по делу Веры Засулич?
11. Кто был Императором России в это время и как его личность
связана ситуацией вокруг дела Веры Засулич?
12. В каких еще обстоятельствах имя Императора (Александра
Второго) было связано с террористами?
13. Когда начались и когда закончились реформы правосудия
России, во время которых рассматривалось дело Веры Засулич?
14. Сторону какой политической партии приняла Вера Засулич
во время революционных событий 1917 года?
15. Как относилась к своей террористической деятельности
сама Вера Засулич после революции 1917 года?
наверх...
|
Педагогические
разработки
